Skip to main content
Вот, решила вечером под чай с плюшками пазл собрать. Обычный банальный пазл, головоломку, кусочек к кусочку.
Ну чо, управилась)))
У меня эти пазлы крепко связаны с двумя людьми. Первый человек - моя дочь. Я в бытность диджеем на "Мастер-радио" как-то в эфире проговорилась, что вот мой ребёнок обожает пазлы.
Тогда диджеев очень любили и баловали. Моей дочери подарили два пазла. Будучи смышлёным киндером, она их быстро изучала и через пару дней уже складывала как корейский солдат автомат Калашникова. Меня это всегда занимало, я могла смотреть на собирание ею пазлов как смотрят на костёр, реку и что там ещё.
А второй человек - один из моих бывших начальников, Паша. Человеком он был хотя и молодым, но очень сосредоточенным, целеустремлённым и требовательным. Он занимался фармпрепаратами, я у него работала переводчиком. Дисциплина в конторе была железная. Рабочий день начинался в 8:00, кто не добежал - за каждую минуту минус доллар из зарплаты.
Ко мне Паша относился уважительно, но как-то раз из-за сильного гололёда я не просто опоздала - опоздала на полтора часа. Просто транспорт весь остановился, потому что на ледяную дорогу с неба ещё и дождь лил. Паша подумал, но всё равно всех, кто тогда опоздал, оштрафовал по схеме.
Так я лишилась практически половины зарплаты.
Зло я, конечно, затаила. И на день рождения подарила любимому шефу индивидуально от себя подарок - огромный пазл размером с ковёр на стену, пейзаж с замком.
На следующие день в восемь утра Паши не было. Все сильно удивлялись, потому что он непьющий, вообще-то. Ну, словом, правильный был пацан аж зашкаливало.
Не было его и в девять. В десять тоже не было. Появился он только без четверти двенадцать. С жутко красными глазами и хотя и сдержанным, но помятым видом. Не вынимая калькулятор, сказал бухгалтерше, чтобы вычла из его зарплаты 225 долларов, после чего снял со стены бумажку с собственным приказом о штрафах.
А проходя мимо меня, украдкой показал мне фак и тихо сказал:
- И всё-таки я его собрал.
Как меня гайцы провести пытались
Дело было в пятничный вечер на прошлой неделе.
Я как обычно замученный ехал со смены, в надежде принять горизонтальное положение, потому что не спал целые сутки.
И вот, на дороге мелькает "телепузик-арбузик" с полосатым жезлом, а неподалёку ещё один такой же стоит.
- Старший лейтенант Пупкин! - представляется он (есесна имена изменены).
- Я что-то нарушил? - ответил я, и не дожидаясь пока попросят в/у, протягиваю ему.
- Плохо выглядите, пили? - спрашивает он игнорируя мой вопрос.
- Нет, только курил, - не удержался я от ответа.
- В смысле?
- В смысле работаю я сутками, и курю периодически... сигареты.
- А кем работаете?
- А это имеет какое-то отношение к моей остановке?
- Выйдите из машины и пройдёмте в патрульный автомобиль, - сказал он и жестом показал куда идти.
Далее, уже в патрульном автомобиле меня попросили дыхнуть (не в трубочку, а так).
- От вас запашок алкогольный идёт, - второй арбузик-телепузик подключился в беседу.
- В таком случае везите меня в больничку, - сказал я.
- Вы же понимаете, что у вас потом проблемы будут, за такое и с работы могут выгнать, - не унимался гаишник.
- Везите, какие проблемы? - стоял я на своём.
- Ладно, на первый раз обойдёмся предупреждением. Вот только протокол остановки автомобиля подпишите, - сказал гаец.
И вот тут началось самое интересное.
Читаю заголовок: протокол отказа от медицинского освидетельствования.
- Вы что же думаете, если я невыспавшийся, значит совсем дуpak? - тут я уже не выдержал.
В итоге, гаишник извинился, мол, просто листы перепутали и вообще можно ничего не подписывать.
И я спокойно уехал домой.
К чему эта история? Да к тому, что в большинстве случаев эти товарищи просто берут на понт. И к тому, что перед тем как что-то подписываете, всегда смотрите, что это за бумага. Некоторые гаишники намеренно треплют нервы, чтобы уже замученный водитель был готов не глядя подписать что угодно.
Всем добра и удачи на дорогах!
В ноябре 1982 года умер Л.
И. Брежнев. В соответствии с пролетарскими
традициями проводить в последний путь покойного Генерального секретаря
самой коммунистической в мире партии надо было заводским, рабочим
гудком. Поэтому на все предприятия, в том числе и на ГЭС-1 г. Москвы
поступила команда: «Проводить, как положено!!! Исполнять! Не
рассуждать!». И все это срочно. А где взять этот гудок? Из гудков к
тому времени только газета «Гудок» осталась.
Работники ГЭС-1 помчались куда-то в Коломну и там, на кладбище паровозов
из какого-то ветерана железнодорожных путей был вырезан паровозный
гудок. Привезли в Москву, и хотя гудок был рассчитан на пар с давлением
13 ати, его срочно приварили к паропроводу 22 ати. Ну, некогда же. День
похорон-то уже назначен.
И вот наступил момент прощания с дорогим Леонидом Ильичем. По команде
открыли задвижку и… тут-то все и поняли, а вернее услышали, в чем
заключается разница между 13 ати и 22 ати. Заревело так, что Леонид
Ильич услышал. Ну, в общем попрощались. Потом задвижку закрыли, повесили
плакатик «Не открывать работают люди» и забыли.
Наступило лето. Город продолжал жить своей интересной жизнью. И вот в
одну из прекрасных ночей, примерно часов около трех, на ГЭС-1 топят
после ремонта котёл. Надо подключить растопочный паропровод. Посылают
молодого обходчика. Он пришел на место, снял плакатик «Не открывать
работают люди», открыл задвижку и …
Так с Леонидом Ильичём попрощались повторно. Причём прощание в этот раз
было более длительным, так как долго бегали, не могли понять, откуда
ревёт, что и почему.
Вы спросите, что подумали люди? (Напротив гостиница Россия). А люди
подумали, что война началась.
Не раз писал на этом сайте, но пришлось зарегистрироваться повторно под "левым" аккаунтом, по которому не буду писать, скорее всего, уже никогда, т.
к. по прошлым постам меня можно легко вычислить.
Сделано это было по просьбе моей бабушки, которая и рассказала мне эту историю, потребовав, чтобы я соблюдал полную конспирацию. ИМХО, за давностью лет это излишне, но человек, запуганный сталинскими репрессиями, имеет право это потребовать. С моей бабушкой мы имели большой торг относительно сроков разглашения - она требовала 100 лет, но я сторговался до 80, уповая на то, что могу и сам не дожить до нужной даты. Точноая дата мне неизвестна, забыл уточнить, а сейчас уже и спросить не у кого... Будем считать, что раз репрессии начались в 1937-м, то 80 лет уже прошло.
Итак, далее от имени бабушки:
Была я поздним и единственным ребёнком, почему - спросить не догадалась и к моим 17 годам родители были уже довольно старыми людьми. Жили мы в трехкомнатной коммуналке вместе с дядей Петей - моряком и Линой, крикливой хабалкой, у которой была дочка, моя ровесница. Но мы с ней не дружили, гуляли в разных компаниях, да и я уже училась в ФЗО и тянулась к людям постарше. В нашей компании я была самой младшей. Меня так и звали - Младшенькая. Относились покровительственно, не давали в обиду на учёбе и на работе с 16 лет. После работы и учебы вместе ходили купаться, гулять и на танцы.
Там-то со мной и познакомился парень. Был он какой-то слишком серьезный, не разговорчивый, улыбался наиграно и одет был не по возрасту, как-то слишком солидно. Про себя ничего не рассказывал, пару раз проводил до дома и один раз пытался поцеловать возле двери квартиры. Мне он совершенно не нравился. Была я девчонка шебутная, без царя в голове, а он какой-то бука, как 40-летний, хотя не было ему и тридцати.
Так бы и вышла я замуж, как и все мои подружки, за какого-нибудь штукатура или грузчика из порта, но дальше была вот такая история.
Отец мой был уже совсем старый, но еще работал на почте. Он еще в царские времена переехал сюда из Белоруссии и был почтмейстером. Пережил мировую войну, гражданскую, зеленых, белых, красных, грабежи и погромы. В разгаре этого хаоса родилась я и родители решили уже никуда не переезжать, хотя из своего большого дома нас "попросили" и дали комнату в коммуналке. (Этот дом я ещё помню - снесли на закате советской власти. Долгое время там был пустырь, а теперь - торговый центр.) Как-то раз отец на работе что-то буркнул про Сталина и в тот же день за ним пришли, прямо на работу. Больше мы отца не видели и ничего о нем не знали. Но было это в 1935-м и никаких последствий для нас не было. Соседке Лине мы сказали, что отец уехал к родне в Белоруссию, чтобы никаких разговоров у соседей во дворе не было - сплетня Алина была страшная. Дядя Петя пропадал неделями, все ходил мотористом в разные порты и отсутствие отца заметил, наверное, через полгода, но и его наше объяснение про Белоруссию устроило.
Мой молчаливый ухажер с танцев, провожая меня в очередной раз, тоже спросил про отца. Я и ему соврала про Белоруссию. Тогда он спросил, в какой город, а я ни одного города и не знала, пыталась что-то придумать, но только запуталась. Что было потом - я и не помню, несколько месяцев его не встречала, хотя на танцы в припортовый клуб ходили с девчонками постоянно.
Вечером иду я с учебы, как вдруг кто-то хватает меня за локоть и тащит в подворотню, зажав рот ладонью! Можно было и не закрывать рот - я так испугалась, что и пикнуть бы не смогла. Смотрю, а это он - обожатель с танцев. Спросил, не буду ли я кричать? Я кивнула и он меня отпустил. Сказал, что есть очень серьезный разговор, а я дурочка была, подумала, что он свататься хочет, и сказала, что он мне совсем не нравится и замуж за него я не пойду. Он усмехнулся и сказал, что давно это понял, да и не смог бы на мне жениться из-за моего отца... А тут еще новая напасть, похлеще прежней - он кивнул на портфель. Я только тогда обратила внимание на портфель в его руке - в те времена с портфелями ходили важные начальники, директора и бухгалтера, а тут молодой парень и с портфелем.
Взял он меня за руку и повел к черному ходу одного из домов. Наверное, он заранее все продумал, т.к. там горела лампочка (в советские времена лапочки в подъездах постоянно воровали, а уж в довоенные времена лампочка на лестничной площадке черного хода - это как Мерседес у чукчи-оленевода)а стекло окна заклеено газетой. Молча достал из портфеля листок бумаги и велел читать молча. Я сразу обратила внимание на то, что сверху, в углу, стоял фиолетовый штамп и внизу тоже были какие-то печати и подписи другим почерком и чернилами, но была в таком волнении, что не могла собраться с мыслями. Тут мой молчаливый собеседник спохватился, выхватил листок у меня из рук и загнул верхнюю и нижнюю часть листа, оставив только текст по центру. Его-то я и начала читать. А там - что мы с моей мамой хотим отравить тов. Сталина и тов. Калинина яблочным пирогом с мышьяком и на 7 ноября готовимся отправить его в Москву почтой через папу, работника почты.
Прочитала я это несколько раз и сказала, что это неправда, что никого мы травить не хотим и папа на почте уже не работает, он сейчас в Белоруссии, что это какая-то ошибка. На это мне мой таинственный собеседник ответил, что это письмо, судя по всему, написала моя соседка, чтобы занять нашу комнату после ареста и про моего папу он тоже все знает, что папа мой сейчас в такой Белоруссии, что оттуда он уже никогда ничего и никому не отправит. От этих слов мне стало так жутко-жутко, лишь сейчас я повнимательнее начала смотреть на него и мне вообще ничего стало непонятно: кто он, почему мы здесь, зачем?
Выжав паузу, наверное, чтобы я успокоилась, он положил на подоконник лист бумаги из портфеля, чернильницу и перо и велел писать про Лину и ее дочку, что они хотят отравить тов. Сталина и тов. Калинина яблочным пирогом с мышьяком и отправить его по почте в Москву. Сверяясь с тем листом, он говорил, где делать переносы строк, писать крупнее, и даже заставил меня сделать несколько ошибок, как на доносе, хотя я была в ФЗО хорошистка, много читала газет и писала грамотно. Испортив несколько листов, я смогла написать как надо. Тогда он достал еще один лист, на котором уже стояли штампы, подписи и печати и попросил переписать туда уже буква в букву по середине этот текст еще раз, опять сверился, убрал листок в портфель и остальные листы смял и поджег на полу, прикурив от них. Когда пепел и сигарета потухли окончательно, он их растоптал, оборвал с окна газету и выкрутил лампочку. Я боялась, что он ко мне будет лезть с поцелуями, но он лишь подвел меня к выходу и сказал: "Ты не сможешь удержать эмоции, поэтому домой не иди, а зайди к маме на работу - она еще там, и скажи, что ночевать будешь у подружек в общежитии. Туда и иди, дома до завтрашнего вечера не появляйся".
Я развернулась и пошла в сторону порта, прочь от дома. Пройдя пару шагов, я услышала его оклик и обернулась. Из темноты дверного проема черного хода я услышала фразу: "Я не смог подарить тебе сердце. Зато подарил жизнь!"
Больше я его никогда не видела.
Следующим вечером, вернувшись домой с занятий в ФЗО, я застала дома только встревоженную мать, которая сказала, что вчера вечером приехал "воронок" и арестовали Лину с дочкой.
Потом мы переехали в N-ск, там я через год вышла замуж за офицера-артиллериста, но это уже другая история, как у всех: роды, еще роды, война, похоронка из-под Ленинграда...
Вот так.
Любовь
(Быль, история рассказана Ричардом Б.
, крестьянином)
В том, что мужчины сентиментальны (в отличие от хладнокровных и расчётливых женщин), никто и не сомневается. Как только в сугубо мужской компании заходит речь о любви, то у всех участников беседы на глаза наворачиваются слёзы, уголки губ печально опускаются, а голос очередного рассказчика, приступающего к исповеди на тему личных страданий, предательски дрожит, выдавая тщательно скрываемые чувства. В общем-то, поэтому мужики и перескакивают сразу же на похабные басни – чтобы не расплакаться от горя, вспоминая, как их бросали возлюбленные, клявшиеся в вечной любви до гроба.
Но Ричард даже среди мужиков выделялся. Каждый раз, когда заходила речь о любви и семейной жизни, Ричард хмуро отворачивался и пил чай, мрачно уставившись в пол и в разговоре участия не принимая.
В колхозе, где мы собирали картошку, Ричард был самым старым, дорабатывал до пенсии, до которой оставалось ему буквально год-два, не больше. Поэтому мы и не задумывались, с чего это мужик грустно сопит, каждый раз, когда кто-то трепетно вспоминает о ждущей его дома красавице-жене.
А однажды Ричарда прорвало. И он, путаясь в русских словах, иногда переходя на латышский язык, иногда замолкая чуть ли не на час, рассказал историю своей любви. Пока рассказывал, мы внимательно слушали. Когда закончил, посидели ещё минут десять молча, потому что говорить не хотелось. Потом встали и разошлись по палаткам. И все оставшиеся до окончания отработки дни о любви речь больше не заходила.
Историю Ричарда я рассказываю так, как запомнил. Она правдива. Никто из тех, кто слушал Ричарда той ночью, в этом не сомневается – достаточно было видеть его глаза и слышать его голос.
***
Ричард родился и рос в небогатой крестьянской семье в предместьях Риги, на лесном семейном хуторе, там, где до сих пор лес не вырублен, хотя застроен дачами и хотя сегодня из центра города машина добегает до этих мест минут за двадцать.
В сороковом году Латвия стала частью Советского Союза, но крестьянская жизнь совершенно не изменилась, — наверняка, потому, что для изменений просто времени не хватило, так как меньше, чем через год, пришли немцы. Почти без боёв, споро, чётко, культурно, с отданием чести и выплатой марками за потребляемое молоко. Всё остальное крестьян не интересовало, разумеется.
В следующем году стало не по себе, потому что сельских парней стали забирать в армию и отправлять во фронтовые части СС (вот не надо про «добровольность СС» для латышей, ладно?) откуда живым мало, кто возвращался, так как латышей немцы направили в болота, где лихорадка косила мальчишек не хуже русских пуль (впрочем, с советской стороны тоже латыши стояли, зачастую родственники даже перекрикивались).
Ричарду в СС не хотелось, тогда ему предложили на выбор либо подводную лодку, либо место стрелка в бомбардировщике. Поэтому родители приволокли корову, добавили к той пару овечек, что-то ещё, ну, как водится у порядочных людей, после чего Ричард получил белый билет и продолжал косить траву, благо, война шла где-то очень далеко и никого из близких не касалась.
А ещё через год, в середине сорок третьего, к хутору подошла тоненькая, хрупкая девчонка. Обычная девчонка-беженка с большими печальными глазами, не стоящая на ногах от усталости, голодная и промерзшая после лесных ночёвок. Девчонку хуторяне приютили и накормили, потому что беженцы в этот райский уголок не забредали, а папа и мама Ричарда, всё же были поселянами добрыми и не очень прижимистыми.
Девчонка оказалась русской, хотя и выросшей в Латвии, но в той части, где издавна русские составляли большинство и где по-латышски говорили редко. Поэтому латышский язык знала она не очень хорошо, хотя объясниться могла. В семье же Ричарда никто не говорил по-русски. Но как-то столковались. Наступала осень, требовались работники на уборку урожая, посему девушку оставили, поселили в амбаре, и та стала помогать хозяйке, вставая, как у селян принято, часа в четыре утра и работая без устали до поздней ночи.
Ну, дальше всё просто. Ричард каждый день глядел, как девушка разливает уставшим работникам горячий суп, старался подсесть к ней поближе. Вечером, несмотря на усталость, помогал выносить вёдра или почистить картошку – обычные ухищрения молодого крестьянского парня. Да и девушка его не очень-то сторонилась.
Когда уборка урожая завершилась, девушка осталась в доме, а родители, которым старательная работница приглянулась, возражать против женитьбы сына не стали. И зимой молодые обвенчались. Возникла маленькая загвоздка, потому что у невесты не хватало каких-то документов, но очередная пара овечек проблему свела на нет. Юной жене вручили новый документ, согласно которому она теперь носила гордую и древнюю латышскую фамилию, а не непонятно-подозрительную русскую.
***
Молодые друг в друге души не чаяли. Ричард жену на руках носил, любил без памяти. А жена быстро освоилась, стала сама на рижский рынок на подводе ездить, по-латышски выучилась говорить. С детьми решили обождать до окончания войны.
Полному счастью мешала война, которая подкрадывалась всё ближе. Наконец, в октябре сорок четвёртого пришла Красная армия, точно так же, тихо и незаметно, как три года назад пришли немцы. Дня через два после освобождения от немцев семья решила, что можно снова ехать на рынок, – урожай собран, продавать продукты надо… Жена Ричарда вызвалась поехать сама, хотя Ричард возражал, мол, время военное, солдаты есть солдаты, может быть, мужчинам лучше поехать. Супруга резонно заметила, что она единственная, кто говорит по-русски, поэтому ей и надо ехать. Родители по-крестьянски рассудили, что золовка права.
И жена Ричарда уехала на рынок.
Домой должна была приехать вечером. Не приехала. Ричард всю ночь не спал, рано утром помчался, оседлав последнюю лошадёнку, в город, к моменту открытия рынка. А там ему сказали, что её и вчера на обычном месте не было. Ричард упал на землю и заплакал, проклиная себя за то, что отпустил жену одну в такое время.
До вечера бегал по городу, побывав в комендатуре, в штабах частей и подразделений, опросив всех, кого только мог. Безуспешно. Когда стемнело, бросился домой в надежде, что жена, вдруг, вернулась.
Нет, она не возвращалась. И Ричард сидел, уронив голову на руки, бессильно вслушиваясь в ночные звуки, уже ни на что не надеясь.
***
А рано утром у дома вдруг загудел клаксон. Ричард, всю ночь просидевший за столом в полузабытьи и уже собиравшийся выйти со двора, чтобы теперь уже пешком пройти весь путь от дома до города, поднял глаза и завопил от радости: У ворот стояла улыбающаяся жена, в том же платье, в котором два дня назад она уехала на рынок, в тех же туфлях, весёлая и счастливая.
Ричард подскочил к супруге, подхватил её на руки и закружился в безумном хороводе. Потом осторожно вернул любимую женщину на землю и просто, по-крестьянски, спросил, где ж та пропадала два дня и две ночи…
Жена пожала плечами и так же просто ответила, что была «у своих». Ричард ничего не понял и переспросил. Жена засмеялась, потрепала Ричарда по волосам, не заходя в дом, деловито проследовала в амбар, откуда выскочила через несколько секунд с небольшой радиостанцией в руках.
Пока солдатик-шофёр грузил станцию на заднее сиденье легковушки, супруга пояснила ошарашенному Ричарду, что она не беженка, а советский лейтенант-разведчик, заброшенный в Ригу для установления связи. С целью успешной легализации ей требовалось получить настоящие документы с местной фамилией, что и было достигнуто благодаря замужеству.
Каждый раз, когда жена выезжала на рынок, она получала донесения от местного резидента, и передавала их по ночам, пока утомлённые крестьяне сладко спали.
Так же смеясь, жена заметила, что вот, мол, приходится в гражданском платье ходить, потому что располнела тут на кулацких харчах, пока весь мир воюет. Чмокнула Ричарда в щёчку, села в машину и уехала, на прощанье помахав рукой.
***
Больше Ричард жену никогда не видел. Отслужил в советской армии, отучился в университете, стал геологом. Жил в Риге, Сначала пытался жену разыскивать. Просто потому, что очень её любил. Разыскать не удалось. Написал заявление о поиске жены под предлогом развода – ведь по документам-то они были женаты, мол, пусть подпись поставит. Надеялся, что таким образом хоть узнает, жива ли жена. Через месяц пришёл конверт, в котором лежала одна бумажка – свидетельство о признании брака недействительным. Приложила ли руку к составлению бумаги супруга или нет, Ричард так и не узнал.
Он больше не женился. А когда речь заходила о любви, отворачивался и замолкал.
Флотская история1
Дело было на ТОФе (тихоокеанском флоте) в далекие, но смешные 90-е, точнее их самом начале.
Итак, учебка по подготовке коков и торпедистов (прикольное сочетание, не правда ли) на о. Русский. В то время на этот злосчастный остров кто только не приезжал со всевозможными инспекциями и проверками. Проверяющие из штаба ТОФ - чуть ли не по два раза в неделю. И вот настал черед главкома ВМФ Громова Феликса Николаевича. Адмирал он был боевой. Прошел все ступени от помощника командира батареи до главкома. Так что и службу знал не по паркету, и в юморе военно-морском тоже разбирался.
Перед приездом "первого после Бога", естественно, все вычистили и покрасили, личный состав довели до обморочного состояния оргпериодами, строевыми смотрами и парко-хозяйственными днями. Сияло все как у кота принадлежности, матросы вымыты в бане и лично командиром в присутствии доктора осмотрены. У пирса срочно заасфальтировали пятачок, нанесли разметку и обозвали вертолетной площадкой. В общем, все было в наивысшей степени отмытости и боевой готовности. Офицеры и мичманы были вдоль и поперек заинструктированы, а вдобавок за месяц до приезда главкома командир обязал всех нас писать личные планы работы на день с мельчайшими подробностями. С целью максимально эффективно подойти к проверке хода боевой подготовки. Конечно, поначалу он проверял все и всех ежедневно, но потом половину планов подписывал на автомате и проверять толком не проверял. Не до этого было. Короче, все как всегда.
Но флот был бы не флот, если бы приезд главкома прошел бы скучно и уныло.
В нашей части, как и во всех без исключениях частях и соединениях, были такие офицеры и мичманы, которые, как бы это помягче сказать, любили выпить и в принципе к службе относились как к неизбежному, но увлекательному приключению.
Таким офицером был сорокалетний (просто верх военной карьеры, обычно к 40 годам уже давно командуют частями, кораблями, или занимают высокие должности в штабах) командир 6-ой учебной роты в звании капитан-лейтенанта. Каплеем он был уже второй раз (один раз уже разжаловали), и поэтому ничего в жизни уже не боялся. К слову сказать, рота его была не из худших.
И вот настал ключевой момент. Главком прибыл в часть и после короткой беседы с командиром пошел по подразделениям. Естественно, по прибытии в роту главкома или иного начальника с проверкой, как и положено по уставу ВС РФ, его встречали лично командиры рот, докладывали по всей форме и сопровождали по всему расположению роты.
И вот, Феликс Николаевич добрался таки до 6-ой роты. Зашел в роту, дневальный естественно подал команду "СМИРНАААА!!!", четким и отработанным шагом подошел дежурный по роте и отрапортовал по всем правилам. На вопрос главкома, а где ротный, дежурный без запинки доложил, что командир роты находится в канцелярии роты, чем немало озадачил верховного начальника. Главком прямиком в канцелярию роты, открывает дверь, а там... Сидит наш каплей за столом, рубашка без погон, воротник расстегнут, галстук мотается на заколке, а на столе газетка. На газетке рыбка сушеная и пивка пару бутылочек... Немая сцена длилась не долго, ротный встал, принял строевую стойку и представился: капитан-лейтенант Крыжовников (фамилия немного изменена). ВЫ ЧЕМ ЭТО ЗДЕСЬ ЗАНИМАЕТЕСЬ, ТОВАРИЩ КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТ???!!!! От громового голоса Громова (не зря наверно фамилию дали) дрожали стекла во сей казарме. И получил четкий и внятный ответ: товарищ главнокомандующий, я занимаюсь согласно личного плана утвержденного командиром части! КАКОГО ЕЩЕ НА@УЙ ПЛАНА, ТЫ СОВСЕМ ОХ@ЕЛ КАПЛЕЙ???!!! прогрохотал Громов. Каплей с невозмутимым лицом достал из стола тетрадь, открыл на нужной странице и протянул главкому. Это был личный план, в нем в указанную дату, в период с 11:00 до 13:00 было запланировано мероприятие: "личная отработка действий по употреблению пива с сушеной рыбой", в верху, как и положено личному плану офицера, стояло "Утверждаю. Командир в/ч 00000 кап. 1 ранга Бекмомбетов", число и личная подпись командира части.
Надо отдать должное Феликсу Николаевичу, он со спокойным лицом протянул тетрадь каплею со словами "..занимайтесь, товарищ капитан-лейтенант..." и вышел из канцелярии роты.
Что и как говорил главком командиру после этого, слышали и от этого краснели, наверное, даже нерпы в бухте Золотой Рог, но мы не будем повторять за ним. Не будем заниматься плагиатом. Потому что те высокохудожественные обороты нужно было конспектировать, чтобы потом по наследству передавать своим внукам....
В войсковой части 06...
...9 старший лейтенант в сердцах публично послал командира части, полковника.
Сказал буквально следующее:
1. Что с вами разговаривать, если вы деревянный?
2. Как же меня зае...ал ваш военный дебилизм!
3. Идите вы нах...й!
Инцидент внутри части замять не удалось, материалы с признаками преступления "оскорбление" рассматривались в военной прокуратуре... Следователь назначил лингвистическую экспертизу для определения, действительно ли слова старшего лейтенанта причинили душевные страдания и нанесли моральный вред полковнику. Эксперт составил заключение, описательная часть которого содержит в себе следующие филологические исследования:
1. Деревянный - лишенный естественной подвижности, гибкости, непринужденности или выразительности. Следовательно, буквально слова старшего лейтенанта следует понимать так: "Что с вами разговаривать, если вы негибкий человек?". Можно ли назвать эту информацию негативной и унижающей человеческое достоинство? На этот вопрос нет однозначного ответа. В какой-то мере, для военного негибкость позиции, стойкость, является приемуществом, а иногда и необходимым качеством.
2. Зае...ать (разг.) - измучить, утомить, надоесть кому-либо однообразными назойливыми обращениями. Дебилизм (разг.) - о проявлении тупости, полного непонимания. Буквально фраза содержит следующую информацию: "меня измучило ваше полное непонимание".
3. Последняя фраза старшего лейтенанта "Да пошли вы на х...й!" Используется нецензурная лексика. Однако нельзя утверждать, что фраза адресована конкретно полковнику. Если человек хочет оскорбить оппонента, то скорее скажет "иди ты на хуй!" К чему здесь излишняя вежливость? Следовательно, эта фраза не персонализирована. Зачастую эмоционально-экспрессивная лексика не имеет конкретного адресата и произносится "в воздух", чтобы дать выход эмоциям, переполняющим говорящего. Негативной информации о полковнике в данной фразе не содержится. Смысл сказанного можно толковать так: "Отстаньте все от меня!"
ВЫВОДЫ:
1. В высказываниях старшего лейтенанта негативной информации о полковнике не содержится.
2. Речь старшего лейтенанта не носит оскорбительный характер по отношению к полковнику, поскольку у говорящего отсутствует намерение оскорбить собеседника, а его высказывания не имеют конкретного адресата.
По итогам досудебного разбирательства, следователь военной прокуратуры по гарнизону в возбуждении уголовного дела в отношении старшего лейтенанта отказал, в связи с отсутствием в его действиях состава преступления.
Ну и вообще, существует такое устоявшееся мнение, что "Пошел на х...й!" для военного это не оскорбление, а указание направления движения! Либо команда о начале такового!
Не столь давно в одну из частей российской армии пришел на срочку некто рядовой Петров:
малый с двумя высшими образованиями (как позже выяснили, оба диплома – красные) и оконченной аспирантурой за плечами, правда без защищенной диссертации. Когда он пришел, ему было 25 лет. Ну вот сказал военкомат: «Надо!», и Петров ответил, не особо сопротивляясь: «Есть!» – видимо, был ему какой-то резон в этом деле. А мало того, что у него голова была светлая, так еще и седая, что в наших доблестных войсках только усугубилось: слишком поздно он включил «режим дурака».
Еще на сборном пункте офицер, приехавший забирать партию новобранцев, почитал личное дело Петрова и пригрозил, что поставит его писарем в штаб. Петров улыбнулся застенчиво, но промолчал: всякому офицеру верить на сборном пункте – мигом окажешься хpeн знает где.
Познакомился я с ним уже на КМБ. Скромный, молчаливый, ни в одном месте не спортивный, но эрудированный – аж общаться приятно. В один батальон в итоге и попали. Через полгода он, как уже говорилось, поседел еще больше, так что даже короткая стрижка этого не скрывала. А офицеры и прапорщики батальона, поняв, что новый писарь (он же хакер, он же ремонтник он же… – список можно продолжать) быстро разбирается во многих вещах, а более всего – в куче бумаг, постарались спихнуть ему как можно больше обязанностей. Начальник штаба вместе с комбатом, правда, быстро всех отвадили, лишив самых хитрожопых премии. А через полгода доблестного труда даже младшего сержанта дали.
В батальоне Петрова не трогали: во-первых, считали безобидным: он умудрялся все конфликты, даже прошедшие точку невозврата, решать мирным путем, а во-вторых, прекрасно понимали, что с «крышующими» его майорами да капитанами ссориться не резон. Да и он не лез в дела батальона: вставал раньше всех, ложился позже всех, когда документы доделывал к утру. Мы даже не всегда знали, ночевал ли он в казарме, или провел ночь, заполняя книги да журналы.
И вот в один из дней приключилась у нашего уже младшего сержанта Петрова неприятность: слетела винда, а работы – непочатый край. Начальник штаба быстро раздобыл ему телефон с интернетом, и Петров начал отчаянно гуглить.
В тот момент дневальным по штабу стоял паренек, не так давно пришедший с КМБ. Лиц командиров он не знал, но в званиях разбирался. То есть полковника от прапорщика отличить мог вполне. Проблема была в одном: близоруким оказался, и на какой-то ляд снял (или не надел) очки. В ту минуту, как на грех, появился командир бригады. Появлялся он всегда одинаково: сперва его живот, а через секунду он сам, сверкая полковничьими звездами. Дневальный прищурился, разглядел три искорки на полевых фальшпогонах, но размер не определил (счел старлеем) и просто молча отдал честь. Комбриг это любил: он всегда старался заходить в батальоны как вежливый лось, тихо и по возможности незаметно. И вот так тихо он вошел в кабинет начальника штаба, где несчастный Петров, матерясь про себя, искал способы воскресить шайтан-машину в кратчайшие сроки. Отметим, что сидел он спиной к двери, и вошедшего просто не заметил.
Комбриг посмотрел на эту картину, подошел поближе, пару секунд разглядывал подробности вопиющего нарушения всего, чего можно, после чего отвесил такого хозяйского леща Петрову. Тот от неожиданности аж взлетел. Глаза углядели созвездия на плечах, и в ближайших кабинетах зазвенели стекла от могучего: «Здражлатащполковник!»
На вопль из своего закутка вылетел начальник штаба и вытянулся по стойке смирно.
– Почему солдат с телефоном? – строго спросил комбриг.
– Пытаемся комп починить, система слетела, тут же отрапортовал начальник штаба.
– Почему солдат не стриженный? – продолжал допытываться полкан. Следует отдать должное, Петров на тот момент действительно сильно оброс: ему банально некогда было постричься, да и острой необходимости не было, он попросту игнорировал все построения.
– Пострижем.
– Почему солдат седой?..
Ответа найти никто не сумел. Комбриг прошелся по кабинетам, выдал замечания по поводу чайников и чешущих языками гражданских тёть, вставил пистон комбату и начальнику штаба и уплыл куда-то в направлении соседних зданий. К дневальному подошел злой Петров. Неизвестно, чем закончился их разговор, но дневальный с того дня всегда был при очках и время от времени бегал на улицу посмотреть, нет ли больших звезд в непосредственной близости от штаба.
Через пару часов после ухода полковника, Петрову пришлось нести документы в штаб бригады. Там он пересекся с батальонным замполитом, который отчаянно пытался придать своей морде серьезное выражение. Получалось не очень. А когда он увидел Петрова, его вообще затрясло от беззвучного хохота.
– Товарищ майор, что случилось? – поинтересовался тот.
Проржавшись, замполит процитировал речь комбрига, выданную им во время совещания: «Захожу я, значит в штаб батальона. То что команду никто не подал, это как бы хpeн с ним, но дальше… Захожу в кабинет начальника штаба. Смотрю – майор что ли за компом сидит?.. Присмотрелся – нет, солдат. Короче, бардак там у вас: чайники стоят, бабы ржут, дневальный слепой, а посередине сидит солдат, смотрит на все это блядство и медленно седеет!»
Прозвище «Седой Солдат» закрепилось за Петровым до самого дембеля…
Посмотрел по ТВ "Солнечный удар" Михалкова...
Ой, блин... Я понимал, что судя по полному провалу в прокате - точно на Оскара не тянет... Но превзошло ВСЕ МОИ ОЖИДАНИЯ...
Меня хватило лишь на два эпизода:
1) пароход отходит от пристани (где-то на маленькой волжской пристанюшке в период до первой мировой войны, т.е. до 1914 г. Во время отхода оного парохода слышна музыка, а именно - джаз! Оркестра при этом на пристани не видно (какие, нафиг, оркестры для проводов пароходов на микроскопической пристанюшке в поволжском городке с населением максимум 500 чел? за чей счет банкет?) Вариантов остается два: либо это был граммофон (но не показывали его, да и звук был чистый, "не граммофонный"), либо с помощью машины времени в 1913 год из какого-нибудь 1963 года перенеслась ламповая радиотрансляционная установка. Последнее - наиболее вероятно.
Насчет джаза в России в 1913 году, цитата: "Днем рождения отечественного джаза традиционно считается 1 октября 1922 года, когда в России состоялся первый в стране джазовый концерт". Даже в США, на родине джаза, само слово джаз начало употребляться в отношении музыки только в 1915 г (!) Какой же тогда джаз (мелодия в стиле Цфасмана, кстати, т.е. минимум 1930-е годы по стилю), льющийся из ушей героев фильма на пристани в уездном городе N в 1913 г. в Российской империи?
2) толпа мордатых артистов, страдающих поголовно ожирением II степени, изображающих "боевых белых офицеров" в плену у красных (если посмотреть на фото Колчака - только на именно фото САМОГО худющего Колчака, а не более чем увесистого Хабенского в роли Колчака - можно легко представить, как выглядело большинство офицеров в то время). Они хотят зачем-то сфотографироваться (в плену!). Один из офицеров объявляет "у меня есть новый фотоаппарат, давайте сфотографируемся!". Я подумал было про пленочный "Кодак" (уже был тогда), хотя в красном плену(!) проявлять пленку, печатать фотографии - бред какой! Но фантазия мэтра российской кинематографии пошла дальше, этот офицер в красный плен потащил, как оказалось, новый (со слов героя) ПЛАСТИНОЧНЫЙ фотоаппарат, размер пластинок где-то минимум 13 на 18 см. На всякий случай, вес такого деревянного агрегата - килограммов 20. И эту бандуру (со стеклянными пластинками, проявителями, фотобумагой, и т.п., т.е. еще килограммов 10) офицер попер с собой в плен к красным? Как (неужели он в плен сдавался с личным автомобилем)? И, главное, нах..я?
Дай ответ, Никита Сергеич!
Не дает ответа...
Больше не смог смотреть - очередная даже не "развесистая клюква", а развешиваемая на уши с непонятной целью откровеннейшая лапша.